К вопросам о самореализации

Объявление

Форум переехал ----> http://selfrealization.info

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » К вопросам о самореализации » ЛИТЕРАТУРА » Василий Шукшин


Василий Шукшин

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Срезал

К старухе Агафье Журавлевой приехал сын Константин Иванович. С женой
и дочерью. Попроведовать, отдохнуть.
Деревня Новая - небольшая деревня, а Константин Иванович еще на такси
прикатил, и они еще всем семейством долго вытаскивали чемоданы из багаж-
ника... Сразу вся деревня узнала: к Агафье приехал сын с семьей, сред-
ний, Костя, богатый, ученый.
К вечеру узнали подробности: он сам - кандидат, жена - тоже кандидат,
дочь - школьница. Агафье привезли электрический самовар, цветастый халат
и деревянные ложки.
Вечером же у Глеба Капустина на крыльце собрались мужики. Ждали Гле-
ба. Про Глеба надо сказать, чтобы понять, почему у него на крыльце соб-
рались мужики и чего они ждали.
Глеб Капустин - толстогубый, белобрысый мужик сорока лет, начитанный
и ехидный. Как-то так получилось, что из деревни Новой, хоть она не-
большая, много вышло знатных людей: один полковник, два летчика, врач,
корреспондент... И вот теперь Журавлев - кандидат. И как-то так пове-
лось, что, когда знатные приезжали в деревню на побывку, когда к знатно-
му земляку в избу набивался вечером народ - слушали какие-нибудь дивные
истории или сами рассказывали про себя, если земляк интересовался,- тог-
да-то Глеб Капустин приходил и срезал знатного гостя. Многие этим были
недовольны, но многие, мужики особенно, просто ждали, когда Глеб Капус-
тин срежет знатного. Даже не то что ждали, а шли раньше к Глебу, а потом
уж - вместе - к гостю. Прямо как на спектакль ходили. В прошлом году
Глеб срезал полковника - с блеском, красиво. Заговорили о войне 1812 го-
да... Выяснилось, полковник не знает, кто велел поджечь Москву. То есть
он знал, что какой-то граф но фамилию перепутал, сказал - Распутин. Глеб
Капустин коршуном взмыл над полковником... И срезал. Переволновались все
тогда, полковник ругался... Бегали к учительнице домой - узнавать фами-
лию графа-поджигателя. Глеб Капустин сидел красный в ожидании решающей
минуты и только повторял: "Спокойствие, спокойствие, товарищ полковник,
мы же не в Филях, верно?" Глеб остался победителем; полковник бил себя
кулаком по голове и недоумевал. Он очень расстроился. Долго потом гово-
рили в деревне про Глеба, вспоминали, как он только повторял: "Спо-
койствие, спокойствие товарищ полковник, мы же не в Филях". Удивлялись
на Глеба. Старики интересовались - почему он так говорил.
Глеб посмеивался. И как-то мстительно щурил свои настырные глаза. Все
матери знатных людей в деревне не любили Глеба. Опасались. И вот теперь
приехал кандидат Журавлев...
Глеб пришел с работы (он работал на пилораме), умылся, переоделся...
Ужинать не стал. Вышел к мужикам на крыльцо.
Закурили... Малость поговорили о том о сем - нарочно не о Журавлеве.
Потом Глеб раза два посмотрел в сторону избы бабки Агафьи Журавлевой.
Спросил:
- Гости к бабке приехали?
- Кандидаты!
- Кандидаты? - удивился Глеб. - О-о!.. Голой рукой не возьмешь.
Мужики посмеялись: мол, кто не возьмет, а кто может и взять. И пос-
матрив с нетерпением на Глеба.
- Ну, пошли попроведаем кандидатов,- скромно сказал Глеб.
И пошли.
Глеб шел несколько впереди остальных, шел спокойно, руки в карманах,
щурился на избу бабки Агафьи, где теперь находились два кандидата.
Получалось вообще-то, что мужики ведут Глеба. Так ведут опытного ку-
лачного бойца, когда становится известно, что на враждебной улице
объявился некий новый ухарь.
Дорогой говорили мало.
- В какой области кандидаты? - спросил Глеб.
- По какой специальности? А черт его знает... Мне бабенка сказала -
кандидаты. И он и жена...
- Есть кандидаты технических наук, есть общеобразовательные, эти в
основном трепалогией занимаются.
- Костя вообще-то в математике рубил хорошо,- вспомнил кто-то, кто
учился с Костей в школе.- Пятерочник был.
Глеб Капустин был родом из соседней деревни и здешних знатных людей
знал мало.
- Посмотрим, посмотрим,- неопределенно пообещал Глеб.- Кандидатов
сейчас как нерезаных собак,
- На такси приехал...
- Ну, марку-то надо поддержать!..- посмеялся Глеб.
Кандидат Константин Иванович встретил гостей радостно, захлопотал
насчет стола...
Гости скромно подождали, пока бабка Агафья накрыла стол, поговорили с
кандидатом, повспоминали, как в детстве они вместе...
- Эх, детство, детство! - сказал кандидат.- Ну, садитесь за стол,
друзья. Все сели за стол. И Глеб Капустин сел. Он пока помалкивал. Но -
видно было - подбирался к прыжку. Он улыбался, поддакнул тоже насчет
детства, а сам все взглядывал на кандидата - примеривался.
За столом разговор пошел дружнее, стали уж вроде и забывать про Глеба
Капустина... И тут он попер на кандидата.
- В какой области выявляете себя? - спросил он.
- Где работаю, что ли? - не понял кандидат.
- Да.
- На филфаке.
- Философия?
- Не совсем... Ну, можно и так сказать.
- Необходимая вещь.- Глебу нужно было, чтоб была - философия. Он ожи-
вился.- Ну, и как насчет первичности?
- Какой первичности? - опять не понял кандидат. И внимательно посмот-
рел на Глеба, И все посмотрели на Глеба.
- Первичности духа и материи.- Глеб бросил перчатку. Глеб как бы стал
в небрежную позу и ждал, когда перчатку поднимут.
Кандидат поднял перчатку.
- Как всегда, - сказал он с улыбкой. - Материя первична...
- А дух?
- А дух - потом. А что?
- Это входит в минимум? - Глеб тоже улыбался.- Вы извините, мы тут...
далеко от общественных центров, поговорить хочется, но не особенно-то
разбежишься - не с кем. Как сейчас философия определяет понятие невесо-
мости?
- Как всегда определяла. Почему - сейчас?
- Но явление-то открыто недавно.- Глеб улыбнулся прямо в глаза канди-
дату.- Поэтому я и спрашиваю. Натурфилософия, допустим, определит это
так, стратегическая философия-совершенно иначе...
- Да нет такой философии - стратегической! - заволновался кандидат.-
Вы о чем вообще-то?
- Да, но есть диалектика природы,- спокойно, при общем внимании про-
должал Глеб.- А природу определяет философия. В качестве одного из эле-
ментов природы недавно обнаружена невесомость. Поэтому я и спрашиваю:
растерянности не наблюдается среди философов?
Кандидат искренне засмеялся. Но засмеялся один... И почувствовал не-
ловкость. Позвал жену:
- Валя, иди, у нас тут... какой-то странный разговор!
Валя подошла к столу, но кандидат Константин Иванович все же чувство-
вал неловкость, потому что мужики смотрели на него и ждали, как он отве-
тит на вопрос.
- Давайте установим,- серьезно заговорил кандидат,- о чем мы говорим.
- Хорошо. Второй вопрос: как вы лично относитесь к проблеме шаманизма
в отдельных районах Севера?
Кандидаты засмеялись. Глеб Капустин тоже улыбнулся. И терпеливо ждал,
когда кандидаты отсмеются.
- Нет, можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы нету. Я с удо-
вольствием тоже посмеюсь вместе с вами...- Глеб опять великодушно улыб-
нулся. Особо улыбнулся жене кандидата, тоже кандидату, кандидатке, так
сказать.- Но от этого проблема как таковая не перестанет существовать.
Верно?
- Вы серьезно все это? - спросила Валя.
- С вашего позволения,- Глеб Капустин привстал и сдержанно поклонился
кандидатке. И покраснел.- Вопрос, конечно, не глобальный, но, с точки
зрения нашего брата, было бы интересно узнать.
- Да какой вопрос-то? - воскликнул кандидат.
- Твое отношение к проблеме шаманизма.- Валя опять невольно засмея-
лась. Но спохватилась и сказала Глебу: - Извините, пожалуйста.
- Ничего,- сказал Глеб.- Я понимаю, что, может, не по специальности
задал вопрос...
- Да нет такой проблемы! - опять сплеча рубанул кандидат. Зря он так.
Не надо бы так.
Теперь засмеялся Глеб. И сказал:
- Ну, на нет и суда нет!
Мужики посмотрели на кандидата.
- Баба с возу - коню легче,- еще сказал Глеб.- Проблемы нету, а
эти...Глеб что-то показал руками замысловатое,- танцуют, звенят бубенчи-
ками... Да? Но при желании... - Глеб повторил: - При же-ла-нии-их как бы
нету. Верно? Потому что, если... Хорошо! Еще один вопрос: как вы относи-
тесь к тому, что Луна тоже дело рук разума?
Кандидат молча смотрел на Глеба.
Глеб продолжал:
- Вот высказано учеными предположение, что Луна лежит на искусствен-
ной орбите, допускается, что внутри живут разумные существа...
- Ну? - спросил кандидат.- И что?
- Где ваши расчеты естественных траекторий? Куда вообще вся космичес-
кая наука может быть приложена?
Мужики внимательно слушали Глеба.
- Допуская мысль, что человечество все чаще будет посещать нашу, так
сказать, соседку по космосу, можно допустить также, что в один прекрас-
ный момент разумные существа не выдержат и вылезут к нам навстречу. Го-
товы мы, чтобы понять друг друга?
- Вы кого спрашиваете?
- Вас, мыслителей...
- А вы готовы?
- Мы не мыслители, у нас зарплата не та. Но если вам это интересно,
могу поделиться, в каком направлении мы, провинциалы, думаем. Допустим,
на поверхность Луны вылезло разумное существо... Что прикажете делать?
Лаять по-собачьи? Петухом петь?
Мужики засмеялись. Пошевелились. И опять внимательно уставились на
Глеба.
- Но нам тем не менее надо понять друг друга. Верно? Как? - Глеб по-
молчал вопросительно. Посмотрел на всех.- Я предлагаю: начертить на пес-
ке схему нашей солнечной системы и показать ему, что я с Земли, мол.
Что, несмотря на то что я в скафандре, у меня тоже есть голова и я тоже
разумное существо. В подтверждение этого можно показать ему на схеме,
откуда он: показать на Луну, потом на него. Логично? Мы, таким образом,
выяснили, что мы соседи. Но не больше того! Дальше требуется объяснить,
по каким законам я развивался, прежде чем стал такой, какой есть на дан-
ном этапе...
- Так, так.- Кандидат пошевелился и значительно посмотрел на жену.-
Это очень интересно: по каким законам?
Это он тоже зря, потому что его значительный взгляд был перехвачен;
Глеб взмыл ввысь... И оттуда, с высокой выси, ударил по кандидату. И
всякий раз в разговорах со знатными людьми деревни наступал вот такой
момент - когда Глеб взмывал кверху. Он, наверно, ждал такого момента,
радовался ему, потому что дальше все случалось само собой.
- Приглашаете жену посмеяться? - спросил Глеб. Спросил спокойно, но
внутри у него, наверно, все вздрагивало. - Хорошее дело... Только, может
быть, мы сперва научимся хотя бы газеты читать? А? Как думаете? Говорят,
кандидатам это тоже не мешает...
- Послушайте!..
- Да мы уж послушали! Имели, так сказать, удовольствие. Поэтому поз-
вольте вам заметить, господин кандидат, что кандидатство - это ведь не
костюм, который купил - и раз и навсегда. Но даже костюм и то надо иног-
да чистить. А кандидатство, если уж мы договорились, что это не костюм,
тем более надо... поддерживать. - Глеб говорил негромко, но напористо и
без передышки - его несло. На кандидата было неловко смотреть: он явно
растерялся, смотрел то на жену, то на Глеба, то на мужиков... Мужики
старались не смотреть на него.- Нас, конечно, можно тут удивить: подка-
тить к дому на такси, вытащить из багажника пять чемоданов... Но вы за-
бываете, что поток информации сейчас распространяется везде равномерно.
Я хочу сказать, что здесь можно удивить наоборот. Так тоже бывает. Можно
понадеяться, что тут кандидатов в глаза не видели, а их тут видели -
кандидатов, и профессоров, и полковников. И сохранили о них приятные
воспоминания, потому что это, как правило, люди очень простые. Так что
мой вам совет, товарищ кандидат: почаще спускайтесь на землю. Ей-богу, в
этом есть разумное начало. Да и не так рискованно: падать будет не так
больно.
- Это называется - "покатил бочку", - сказал кандидат, - Ты что, с
цепи сорвался? В чем, собственно...
- Не знаю, не знаю,- торопливо перебил его Глеб,- не знаю, как это
называется - я в заключении не был и с цепи не срывался. Зачем? Тут,ог-
лядел Глеб мужиков,- тоже никто не сидел - не поймут, А вот и жена ваша
сделала удивленные глаза... А там дочка услышит. Услышит и "покатит боч-
ку" в Москве на кого-нибудь. Так что этот жаргон может... плохо кон-
читься, товарищ кандидат. Не все средства хороши, уверяю вас, не все. Вы
же, когда сдавали кандидатский минимум, вы же не "катили бочку" на про-
фессора. Верно? - Глеб встал.- И "одеяло на себя не тянули". И "по фене
не ботали". Потому что профессоров надо уважать-от них судьба зависит, а
от нас судьба не зависит, с нами можно "по фене ботать". Так? Напрасно.
Мы тут тоже немножко... "микитим". И газеты тоже читаем, и книги, случа-
ется, почитываем... И телевизор даже смотрим. И, можете себе предста-
вить, не приходим в бурный восторг ни от КВН, ни от "Кабачка "13
стульев". Спросите, почему? Потому что там - та же самонадеянность. Ни-
чего, мол, все съедят. И едят, конечно, ничего не сделаешь. Только не
надо делать вид, что все там гении. Кое-кто понимает... Скромней надо.
- Типичный демагог-кляузник,- сказал кандидат, обращаясь к жене.-
Весь набор тут...
- Не попали. За всю свою жизнь ни одной анонимки или кляузы ни на ко-
го не написал.- Глеб посмотрел на мужиков: мужики знали, что это прав-
да.- Не то, товарищ кандидат. Хотите, объясню, в чем моя особенность?
- Хочу, объясните.
- Люблю по носу щелкнуть - не задирайся выше ватерлинии! Скромней,
дорогие товарищи...
- Да в чем же вы увидели нашу нескромность? - не вытерпела Валя.- В
чем она выразилась-то?
- А вот когда одни останетесь, подумайте хорошенько. Подумайте - и
поймете.- Глеб даже как-то с сожалением посмотрел на кандидатов.- Можно
ведь сто раз повторить слово "мед", но от этого во рту не станет сладко.
Для этого не надо кандидатский минимум сдавать, чтобы понять это. Верно?
Можно сотни раз писать во всех статьях слово "народ", но знаний от этого
не прибавится. Так что когда уж выезжаете в этот самый народ, то будьте
немного собранней. Подготовленной, что ли. А то легко можно в дураках
очутиться. До свиданья. Приятно провести отпуск... среди народа.-Глеб
усмехнулся и не торопясь вышел из избы. Он всегда один уходил от знатных
людей.
Он не слышал, как потом мужики, расходясь от кандидатов, говорили:
- Оттянул он его!.. Дошлый, собака. Откуда он про Луну-то так знает?
- Срезал.
- Откуда что берется!
И мужики изумленно качали головами.
- Дошлый, собака, Причесал бедного Константина Иваныча... А?
- Как миленького причесал! А эта-то, Валя-то, даже рта не открыла,
- А что тут скажешь? Тут ничего не скажешь. Он, Костя-то, хотел, ко-
нечно, сказать... А тот ему на одно слово - пять.
- Чего тут... Дошлый, собака!
В голосе мужиков слышалась даже как бы жалость к кандидатам, со-
чувствие. Глеб же Капустин по-прежнему неизменно удивлял. Изумлял, Вос-
хищал даже. Хоть любви, положим, тут не было. Нет, любви не было. Глеб
жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще.
Завтра Глеб Капустин, придя на работу, между прочим (играть будет),
спросит мужиков:
- Ну, как там кандидат-то?
И усмехнется.
- Срезал ты его,- скажут Глебу.
- Ничего,- великодушно заметит Глеб.- Это полезно. Пусть подумает на
досуге. А то слишком много берут на себя...

2

  Верую!
По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая… Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками – ласкала и тянулась поцеловать.
– Опять!.. Навалилась.
– О!.. Господи… Пузырь: туда же, куда и люди,– тоска,– издевалась жена Максима, Люда, неласковая, рабочая женщина: она не знала, что такое тоска.С чего тоска-то?
Максим Яриков смотрел на жену черными, с горячим блеском глазами… Стискивал зубы.
– Давай матерись, Полайся – она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты лаяться-то мастер.
Максим иногда пересиливал себя – не ругался. Хотел, чтоб его поняли.
– Не поймешь ведь.
– Почему же я не пойму? Объясни, пойму.
– Вот у тебя все есть – руки, ноги… и другие органы. Какого размера – это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога – ты чувствуешь, захотела есть – налаживаешь обед… Так?
– Ну.
Максим легко снимался с места (он был сорокалетний легкий мужик, злой и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много), ходил по горнице, и глаза его свирепо блестели.
– Но у человека есть также – душа! Вот она, здесь,– болит! – Максим показывал на грудь.– Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую – болит.
– Больше нигде не болит?
– Слушай! – взвизгивал Максим.– Раз хочешь понять, слушай! Если сама чурбаком уродилась, то постарайся хоть понять, что бывают люди с душой. Я же не прошу у тебя трешку на водку, я же хочу… Дура! – вовсе срывался Максим, потому что вдруг ясно понимал: никогда он не объяснит, что с ним происходит, никогда жена Люда не поймет его. Никогда! Распори он ножом свою грудь, вынь и покажи в ладонях душу, она скажет – требуха. Да и сам он не верил в такую-то – в кусок мяса– Стало быть, все это – пустые слова. Чего и злить себя? – Спроси меня напоследок: кого я ненавижу больше всего на свете? Я отвечу: людей, у которых души нету. Или она поганая. С вами говорить – все равно, что об стенку головой биться.
– Ой, трепло!
– Сгинь с глаз!
– А тогда почему же ты такой злой, если у тебя душа есть?
– А что, по-твоему, душа-то – пряник, что ли? Вот она как раз и не понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит, А я злюсь поэтому. Нервничаю.
– Ну и нервничай, черт с тобой! Люди дождутся воскресенья-то да отдыхают культурно… В кино ходют. А этот – нервничает, видите ли. Пузырь.
Максим останавливался у окна, подолгу стоял неподвижно, смотрел на улицу. Зима. Мороз. Село коптит в стылое ясное небо серым дымом – люди согреваются. Пройдет бабка с ведрами на коромысле, даже за двойными рамами слышно, как скрипит под ее валенками тугой, крепкий снег. Собака залает сдуру и замолкнет – мороз. Люди-по домам, в тепле. Разговаривают, обед налаживают, обсуждают ближних… Есть – выпивают, но и там веселого мало.
Максим, когда тоскует, не философствует, никого мысленно ни о чем не просит, чувствует боль и злобу. И злость эту свою он ни к кому не обращает, не хочется никому по морде дать и не хочется удавиться. Ничего не хочется – вот где сволочь – маята! И пластом, недвижно лежать – тоже не хочется. И водку пить не хочется – не хочется быть посмешищем, противно. Случалось, выпивал… Пьяный начинал вдруг каяться в таких мерзких грехах, от которых и людям и себе потом становилось нехорошо. Один раз спьяну бился в милиции головой об стенку, на которой наклеены были всякие плакаты, ревел – оказывается: он и какой-то еще мужик, они вдвоем изобрели мощный двигатель величиной со спичечную коробку и чертежи передали американцам. Максим сознавал, что это – гнусное предательство, что он – «научный Власов», просил вести его под конвоем в Магадан. Причем он хотел идти туда непременно босиком.
– Зачем же чертежи-то передал? – допытывался старшина. – И кому!!!
Этого Максим не знал, знал только, что это – «хуже Власова». И горько плакал.
В одно такое мучительное воскресенье Максим стоял у окна и смотрел на дорогу. Опять было ясно и морозно, и дымились трубы.
«Ну и что? – сердито думал Максим. – Так же было сто лет назад. Что нового-то? И всегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева сын… А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я такой был. Потом у этих – свои такие же будут. А у тех – свои… И все? А зачем?»
Совсем тошно стало Максиму… Он вспомнил, что к Илье Лапшину приехал в гости родственник жены, а родственник тот – поп. Самый натуральный поп – с волосьями. У попа что-то такое было с легкими – болел. Приехал лечиться. А лечился он барсучьим салом, барсуков ему добывал Илья. У попа было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт.
Максим пошел к Лапшиным.
Илюха с попом сидели как раз за столом, попивали спирт и беседовали. Илюха был уже на развезях – клевал носом и бубнил, что в то воскресенье, не в это, а в то воскресенье он принесет сразу двенадцать барсуков.
– Мне столько не надо. Мне надо три хороших – жирных.
– Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам – каких. Мое дело принести. А ты уж выбирай сам, каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел… а я их тебе приволоку двенадцать штук…
Попу было скучно с Илюхой, и он обрадовался, когда пришел Максим.
– Что? – спросил он.
– Душа болит,– сказал Максим.– Я пришел узнать: у верующих душа болит или нет?
– Спирту хочешь?
– Ты только не подумай, что я пришел специально выпить. Я могу, конечно, выпить, но я не для того пришел. Мне интересно знать: болит у тебя когда-нибудь душа или нет?
Поп налил в стаканы спирт, придвинул Максиму один стакан и графин с водой:
– Разбавляй по вкусу.
Поп был крупный шестидесятилетний мужчина, широкий в плечах, с огромными руками. Даже не верилось, что у него что-то там с легкими. И глаза у попа – ясные, умные. И смотрит он пристально, даже нахально. Такому – не кадилом махать, а от алиментов скрываться. Никакой он не благостный, не постный – не ему бы, не с таким рылом, горести и печали человеческие – живые, трепетные нити – распутывать. Однако – Максим сразу это почувствовал – с попом очень интересно.
– Душа болит?
– Болит.
– Так.– Поп выпил и промакнул губы крахмальной скатертью, уголочком.Начнем подъезжать издалека. Слушай внимательно, не перебивай.– Поп откинулся на спинку стула, погладил бороду и с удовольствием заговорил:
– Как только появился род человеческий, так появилось зло. Как появилось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть. Появилось добро. Значит, добро появилось только тогда, когда появилось зло. Другими словами, есть зло – есть добро, нет зла – нет добра, Понимаешь меня?
– Ну, ну.
– Не понужай, ибо не запрег еще.– Поп, видно, обожал порассуждать вот так вот – странно, далеко и безответственно.– Что такое Христос? Это воплощенное добро, призванное уничтожить зло на земле. Две тыщи лет он присутствует среди людей как идея – борется со злом.
Илюха заснул за столом.
– Две тыщи лет именем Христа уничтожается на земле зло, но конца этой войне не предвидится. Не кури, пожалуйста. Или отойди вон к отдушине и смоли.
Максим погасил о подошву цигарку и с интересом продолжал слушать.
– Чего с легкими-то? – поинтересовался для вежливости.
– Болят,– кратко и неохотно пояснил поп.
– Барсучатина-то помогает?
– Помогает. Идем дальше, сын мой занюханный…
– Ты что? – удивился Максим.
– Я просил не перебивать меня.
– Я насчет легких спросил…
– Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину мироздания, чтобы душа твоя обрела покой. Внимательно слушай и постигай. Итак, идея Христа возникла из желания победить зло. Иначе – зачем? Представь себе: победило добро. Победил Христос… Но тогда – зачем он нужен? Надобность в нем отпадает. Значит, это не есть нечто вечное, непреходящее, а есть временное средство, как диктатура пролетариата. Я же хочу верить в вечность, в вечную огромную силу и в вечный порядок, который будет.
– В коммунизм, что ли?
– Что коммунизм?
– В коммунизм веришь?
– Мне не положено. Опять перебиваешь!
– Все. Больше не буду. Только ты это… понятней маленько говори. И не торопись.
– Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Выс-шую силу, которая все это затеяла на земле, Я хочу познать эту силу и хочу надеяться, что сила эта – победит. Иначе – для чего все? А? Где такая сила? – Поп вопросительно посмотрел на Максима.– Есть она?
Максим пожал плечами:
– Не знаю.
– Я тоже не знаю.
– Вот те раз!..
– Вот те два. Я такой силы не знаю. Возможно, что мне, человеку, не дано и знать ее, и познать, и до конца осмыслить. В таком случае я отказываюсь понимать свое пребывание здесь, на земле. Вот это как раз я и чувствую, и ты со своей больной душой пришел точно по адресу: у меня тоже болит душа. Только ты пришел за готовеньким ответом, а я сам пытаюсь дочерпаться до дна, но это – океан. И стаканами нам его не вычерпать. И когда мы глотаем вот эту гадость…– Поп выпил спирт, промакнул скатертью губы.– Когда мы пьем это, мы черпаем из океана в надежде достичь дна. Но – стаканами, стаканами, сын мой! Круг замкнулся – мы обречены.
– Ты прости меня… Можно я одно замечание сделаю?
– Валяй.
– Ты какой-то… интересный поп. Разве такие попы бывают?
– Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так сказал один знаменитый безбожник, сказал очень верно. Несколько самонадеянно, правда, ибо при жизни никто его за бога и не почитал.
– Значит, если я тебя правильно понял, бога нет?
– Я сказал – нет. Теперь я скажу – да, есть. Налей-ка мне, сын мой, спирту, разбавь стакан на двадцать пять процентов водой и дай мне. И себе тоже налей. Налей, сын мой простодушный, и да увидим дно! – Поп выпил.Теперь я скажу, что бог – есть. Имя ему – Жизнь. В этого бога я верую. Это – суровый, могучий Бог, Он предлагает добро и зло вместе – это, собственно, и есть рай. Чего мы решили, что добро должно победить зло? Зачем? Мне же интересно, например, понять, что ты пришел ко мне не истину выяснять, а спирт пить. И сидишь тут, напрягаешь глаза – делаешь вид, что тебе интересно слушать…
Максим пошевелился на стуле.
– Не менее интересно понять мне, что все-таки не спирт тебе нужен, а истина. И уж совсем интересно, наконец, установить: что же верно? Душа тебя привела сюда или спирт? Видишь, я работаю башкой, вместо того чтобы просто пожалеть тебя, сиротиночку мелкую. Поэтому, в соответствии с этим моим богом, я говорю: душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевным. Живи, сын мой, плачь и приплясывай. Не бойся, что будешь языком сковородки лизать на том свете, потому что ты уже здесь, на этом свете, получишь сполна и рай и ад.– Поп говорил громко, лицо его пылало, он вспотел.– Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь. Чем все это кончится, не знаю. Куда все устремилось, тоже не знаю. Но мне крайне интересно бежать со всеми вместе, а если удастся, то и обогнать других… Зло? Ну – зло. Если мне кто-нибудь в этом великолепном соревновании сделает бяку в виде подножки, я поднимусь и дам в рыло. Никаких – «подставь правую». Дам в рыло, и баста.
– А если у него кулак здоровей?
– Значит, такая моя доля – за ним бежать.
– А куда бежать-то?
– На кудыкину гору. Какая тебе разница – куда? Все в одну сторону – добрые и злые.
– Что-то я не чувствую, чтобы я устремлялся куда-нибудь,– сказал Максим.
– Значит, слаб в коленках. Паралитик. Значит, доля такая – скулить на месте.
Максим стиснул зубы… Вьелся горячим злым взглядом в попа.
– За что же мне доля такая несчастная?
– Слаб. Слаб, как… вареный петух. Не вращай глазами.
– Попяра!.. А если я счас, например, тебе дам разок по лбу, то как?
Поп громко, густо – при больных-то легких! – расхохотался.
– Видишь! – показал он свою ручищу. – Надежная: произойдет естественный отбор.
– А я ружье принесу.
– А тебя расстреляют. Ты это знаешь, поэтому ружье не принесешь, ибо ты слаб.
– Ну – ножом пырну. Я могу.
– Получишь пять лет. У меня поболит с месяц и заживет. Ты будешь пять лет тянуть.
– Хорошо, тогда почему же у тебя у самого душа болит?
– Я болен, друг мой. Я пробежал только половину дистанции и захромал. Налей.
Максим налил.
– Ты самолетом летал? – спросил поп.
– Летал. Много раз.
– А я летел вот сюда первый раз. Грандиозно! Когда я садился в него, я думал: если этот летающий барак навернется, значит, так надо; Жалеть и трусить не буду. Прекрасно чувствовал себя всю дорогу! А когда он меня оторвал от земли и понес, я даже погладил по боку – молодец. В самолет верую. Вообще в жизни много справедливого. Вот жалеют: Есенин мало прожил. Ровно – с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает.
– А у вас в церкви… как заведут…
– У нас не песня, у нас – стон. Нет, Есенин… Здесь прожито как раз с песню. Любишь Есенина?
– Люблю.
– Споем?
– Я не умею.
– Слегка поддерживай, только не мешай.
– И поп загудел про клен заледенелый, да так грустно и умно как-то загудел, что и правда защемило в груди. На словах «ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий» поп ударил кулаком в столешницу и заплакал и затряс гривой.
– Милый, милый!.. Любил крестьянина!.. Жалел! Милый!.. А я тебя люблю. Справедливо? Справедливо. Поздно? Поздно…
Максим чувствовал, что он тоже начинает любить попа.
– Отец! Отец… Слушай сюда!
– Не хочу! – плакал поп.
– Слушай сюда, колода!
– Не хочу! Ты слаб в коленках…
– Я таких, как ты, обставлю на первом же километре! Слаб в коленках… Тубик.
– Молись! – Поп встал.– Повторяй за мной…
– Пошел ты!..
Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поставил рядом с собой.
– Повторяй за мной: верую!
– Верую! – сказал Максим.
– Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у!
– Ве-ру-ю-у! – заблажили вместе. Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил:
– В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию-у! В космос и невесомость! Ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..
Вместе заорали:
– Ве-ру-ю-у!
– Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую!
– Верую-у!
– В барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоблю-у! В плоть и мякость телесную-у!..
…Когда Илюха Лапшин продрал глаза, он увидел: громадина поп мощно кидал по горнице могучее тело свое, бросался с маху вприсядку и орал и нахлопывал себя по бокам и по груди:
Эх, верую, верую!
Ту-ды, ту-ды, ту-ды – раз!
Верую, верую!
М-па, м-па, м-па – два!
Верую, верую!..
А вокруг попа, подбоченясь, мелко работал Максим Яриков и бабьим голосом громко вторил:
У-тя, у-тя, у-тя-три!
Верую, верую!
Е-тя, етя – все четыре!
– За мной! – восклицал поп.
Верую! Верую!
Максим пристраивался в затылок попу, они, приплясывая, молча совершали круг по избе, потом поп опять бросался вприсядку, как в прорубь, распахивал руки… Половицы гнулись.
Эх, верую, верую!
Ты-на, ты-на, ты-на – пять!
Все оглобельки – на ять!
Верую! Верую!
А где шесть, там и шерсть!
Верую! Верую!
Оба, поп и Максим, плясали с такой с какой-то злостью, с таким остервенением, что не казалось и странным, что они пляшут. Тут или плясать, или уж рвать на груди рубаху и плакать и скрипеть зубами.
Илюха посмотрел-посмотрел на них и пристроился плясать тоже. Но он только время от времени тоненько кричал: «Их-ха! Их-ха!» Он не знал слов.
Рубаха на попе-на спине-взмокла, под рубахой могуче шевелились бугры мышц: он, видно, не знал раньше усталости вовсе, и болезнь не успела еще перекусить тугие его жилы. Их, наверно, не так легко перекусить: раньше он всех барсуков слопает. А надо будет, если ему посоветуют, попросит принести волка пожирнее – он так просто не уйдет.
– За мной! – опять велел поп.
И трое во главе с яростным, раскаленным попом пошли, приплясывая, кругом, кругом. Потом поп, как большой тяжелый зверь, опять прыгнул на середину круга, прогнул половицы… На столе задребезжали тарелки и стаканы.
Эх, верую! Верую!..


Вы здесь » К вопросам о самореализации » ЛИТЕРАТУРА » Василий Шукшин