К вопросам о самореализации

Объявление

Форум переехал ----> http://selfrealization.info

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » К вопросам о самореализации » ЛИТЕРАТУРА » Даниил Хармс


Даниил Хармс

Сообщений 11 страница 20 из 46

11

Вопрос

— Есть ли что-нибудь на земле, что име-
ло бы значение и могло бы даже изменить ход
событий не только на земле, но и в других
мирах? — спросил я у своего учителя.
— Есть, — ответил мне мой учитель.
— Что же это? — спросил я.
— Это… — начал мой учитель и вдруг за-
молчал.
Я стоял и напряженно ждал его ответа. А
он молчал.
И я стоял и молчал.
И он молчал.
И я стоял и молчал.
И он молчал.
Мы оба стоим и молчим.
Хо-ля-ля!
Мы оба стоим и молчим!
Хэ-лэ-лэ!
Да, да, мы оба стоим и молчим!

12

Басня

Один человек небольшого роста сказал: «Я
согласен на все, только бы быть капельку по-
выше».
Только он это сказал, как смотрит — стоит
перед ним волчебница.
— Чего ты хочешь? — говорит волчебница.
А человек небольшого роста стоит и от
страха ничего сказать не может.
— Ну! — говорит волчебница.
А человек небольшого роста стоит и молчит.
Волчебница исчезла.
Тут человек небольшого роста начал плакать
и кусать себе ногти. Сначала на руках ногти
сгрыз, а потом на ногах.
* * *
Читатель, вдумайся в эту басню, и тебе
станет не по себе.

13

Бульдог и таксик

Над косточкой сидит бульдог,
Привязанный к столбу.
Подходит таксик маленький,
С морщинками на лбу.
«Послушайте, бульдог, бульдог! —
Сказал незваный гость. —
Позвольте мне, бульдог, бульдог,
Докушать эту кость».
Рычит бульдог на таксика:
«Не дам вам ничего!»
Бежит бульдог за таксиком,
А таксик от него.
Бегут они вокруг столба,
Как лев бульдог рычит.
И цепь стучит вокруг столба,
Вокруг столба стучит.
Теперь бульдогу косьочку
Не взять уже никак.
А таксик, взявши косточку,
Сказал бульдогу так:
«Пора мне на свидание,
Уж восемь без пяти.
Как поздно! До свидания!
Сидите на цепи!»

14

Мыр

Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир недоступен моему взгляду, и
я видел только части мира. И все, что я видел, я называл частями мира. И я
наблюдал свойства этих частей, и, наблюдая свойства частей, я делал науку. Я
понимал, что есть умные свойства частей и есть не умные свойства в тех же
частях. Я делил их и давал им имена. И в зависимости от их свойств, части
мира были умные и не умные.
И были такие части мира, которые могли думать. И эти части смотрели на
другие части и на меня. И все части были похожи друг на друга, и я был похож
на них.
Я говорил: части гром.
Части говорили: пук времени.
Я говорил: Я тоже часть трех поворотов.
Части отвечали: Мы же маленькие точки.
И вдруг я перестал видеть их, а потом и другие части. И я испугался,
что рухнет мир.
Но тут я понял, что я не вижу частей по отдельности, а вижу все зараз.
Сначала я думал, что это НИЧТО. Но потом понял, что это мир, а то, что я
видел раньше, был не мир.
И я всегда знал, что такое мир, но, что я видел раньше, я не знаю и
сейчас.
И когда части пропали, то их умные свойства перестали быть умными, и их
неумные свойства перестали быть неумными. И весь мир перестал быть умным и
неумным.
Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я
испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы
рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел, ища мир, но не находил
его.
А потом и смотреть стало некуда.
Тогда я понял, что, покуда было куда смотреть,— вокруг меня был мир. А
теперь его нет. Есть только я.
А потом я понял, что я и есть мир.
Но мир — это не я.
Хотя в то же время я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
И больше я ничего не думал.

15

Воспоминания одного мудрого старика

Я был очень мудрым стариком.
Теперь я уже не то, считайте даже, что меня нет. Но было время, когда
любой из вас пришел бы ко мне, и какая бы тяжесть ни томила его душу, какие
бы грехи ни терзали его мысли, я бы обнял его и сказал: «Сын мой, утешься,
ибо никакая тяжесть души твоей не томит и никаких грехов не вижу я в теле
твоем», и он убежал бы от меня счастливый и радостный.
Я был велик и силен. Люди, встречая меня на улице, шарахались в
сторону, и я проходил сквозь толпу, как утюг.
Мне часто целовали ноги, но я не протестовал, я знал, что достоин
этого. Зачем лишать людей радости почтить меня? Я даже сам, будучи
чрезвычайно гибким в теле, попробовал поцеловать себе свою собственную ногу.
Я сел на скамейку, взял в руки свою правую ногу и подтянул ее к лицу. Мне
удалось поцеловать большой палец на ноге. Я был счастлив. Я понял счастье
других людей.
Все преклонялись передо мной! И не люди, даже звери, даже разные
букашки ползали передо мной и виляли своими хвостами. А кошки! Те просто
души во мне не чаяли и, каким-то образом сцепившись лапами друг с другом,
бежали передо мной, когда я шел по лестнице.
В то время я был действительно очень мудр и все понимал. Не было такой
вещи, перед которой я встал бы в тупик. Одна минута напряжения моего
чудовищного ума — и самый сложный вопрос разрешался наипростейшим образом.
Меня даже водили в Институт мозга и показывали ученым профессорам. Те
электричеством измерили мой ум и просто опупели.«Мы никогда ничего подобного
не видали»,— сказали они.
Я был женат, но редко видел свою жену. Она боялась меня: колосальность
моего ума подавляла ее. Она не жила, а трепетала, и если я смотрел на нее,
она начинала икать. Мы долго жили с ней вместе, но потом она, кажется,
куда-то исчезла: точно не помню.
Память — это вообще явление странное. Как трудно бывает что-нибудь
запомнить и как легко забыть! А то и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь
совсем другое. Или: запомнишь что-нибудь с трудом, но очень крепко, и потом
ничего вспомнить не сможешь. Так тоже бывает. Я бы всем советовал поработать
над своей памятью.
Я был всегда справедлив и зря никого не бил, потому что, когда
кого-нибудь бьешь, то всегда жалеешь, и тут можно переборщить. Детей,
например, никогда не надо бить ножом или вообще чем-нибудь железным. А
женщин, наоборот: никогда не следует бить ногой. Животные, те, говорят,
выносливее. Но я производил в этом направлении опыты и знаю, что это не
всегда так.
Благодаря своей гибкости я мог делать то, чего никто не мог сделать.
Так, например, мне удалось однажды достать рукой из очень извилистой фановой
трубы заскочившую туда серьгу моего брата. Я мог, например, спрятаться в
сравнительно небольшую корзинку и закрыть за собой крышку.
Да, конечно, я был феноменален!
Мой брат был полная моя противоположность: во-первых, он был выше
ростом, а во-вторых,— глупее.
Мы с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили, и даже очень. Я
тут что-то напутал: мы именно с ним не дружили и всегда были в ссоре. А
поссорились мы с ним так. Я стоял: там выдавали сахар, и я стоял в очереди и
старался не слушать, что говорят кругом. У меня немножечко болел зуб, и
настроение было неважное. На улице было очень холодно, потому что все стояли
в ватных шубах и все-таки мерзли. Я тоже стоял в ватной шубе, но сам не
очень мерз, а мерзли мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать их
из кармана и поправлять чемодан, который я держал, зажав ногами, чтобы он не
пропал. Вдруг меня ударил кто-то по спине. Я пришел в неописуемое
негодование и с быстротой молнии стал обдумывать, как наказать обидчика. В
это время меня ударили по спине вторично. Я весь насторожился, но решил
голову назад не поворачивать и сделать вид, будто я ничего не заметил. Я
только на всякий случай взял чемодан в руку. Прошло минут семь, и меня в
третий раз ударили по спине. Тут я повернулся и увидел перед собой высокого
пожилого человека в довольно поношенной, но все же хорошей ватной шубе.
— Что вам от меня нужно? — спросил я его строгим и даже слегка
металлическим голосом.
— А ты чего не оборачиваешься, когда тебя окликают? — сказал он.
Я задумался над смыслом его слов, когда он опять открыл рот и сказал:
— Да ты что? Не узнаешь, что ли, меня? Ведь я твой брат.
Я опять задумался над его словами, а он снова открыл рот и сказал:
— Послушай-ка, брат. У меня не хватает на сахар четырех рублей, а из
очереди уходить обидно. Одолжи-ка мне пятерку, и мы с тобой потом
рассчитаемся.
Я стал раздумывать о том, почему брату не хватает четырех рублей, но он
схватил меня за рукав и сказал:
— Ну так как же: одолжишь ты своему брату немного денег? — И с этими
словами он сам растегнул мне мою ватную шубу, залез ко мне во внутренний
карман и достал мой кошелек.
— Вот,— сказал он,— я, брат, возьму у тебя взаймы некоторую сумму, а
кошелек, вот смотри, я кладу тебе обратно в пальто.— И он сунул кошелек в
наружный карман моей шубы.
Я был, конечно, удивлен, так неожиданно встретив своего брата.
Некоторое время я помолчал, а потом спросил его:
— А где же ты был до сих пор?
— Там,— отвечал мне брат и показал куда-то рукой.
Я задумался: где это «там», но брат подтолкнул меня в бок и сказал:
— Смотри: в магазин начали пускать.
До дверей магазина мы шли вместе, но в магазине я оказался один, без
брата. Я на минуту выскочил из очереди и выглянул через дверь на улицу. Но
брата нигде не было.
Когда я хотел опять занять в очереди свое место, меня туда не пустили и
даже постепенно вытолкали на улицу. Я сдерживая гнев на плохие порядки,
отправился домой. Дома я обнаружил, что мой брат изъял из моего кошелька все
деньги. Тут я страшно рассердился на брата, и с тех пор мы с ним никогда
больше не мирились.
Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил ко мне за советом.
Но таких было много, и выходило так, что я ни днем, ни ночью не знал покоя.
Иногда я уставал до такой степени, что ложился на пол и отдыхал. Я лежал на
полу до тех пор, пока мне не делалось холодно, тогда я вскакивал и начинал
бегать по комнате, чтобы согреться. Потом я опять садился на скамейку и
давал советы всем нуждающимся.
Они входили ко мне друг за другом, иногда даже не открывая дверей. Мне
было весело смотреть на их мучительные лица. Я говорил с ними, а сам едва
сдерживал смех.
Один раз я не выдержал и рассмеялся. Они с ужасом кинулись бежать, кто
в дверь, кто в окно, а кто и прямо сквозь стену.
Оставшись один, я встал во весь свой могучий рост, открыл рот и сказал:
— Принтимпрам.
Но тут во мне что-то хрустнуло, и с тех пор, можете считать, что меня
больше нет.

16

http://cs403131.vk.me/v403131316/db59/XhmnYlqxH4A.jpg

17

Подходя к столу, мы говорим: Это стол, а не я, а потому вот тебе! – и трах по столу кулаком, а стол пополам, а мы по половинам, а половины в порошок, а мы по порошку, а порошок к нам в рот, а мы говорим: это пыль, а не я,– и трах по пыли. А пыль уже наших ударов не боится.

18

Она непонятна, непостижима и, в то же время, прекрасна, вторая категория! Но её нельзя достигнуть, к ней даже нелепо стремиться, к ней нет дорог. Именно эта вторая категория заставляет человека вдруг бросить всё и заняться математикой, а потом, бросив математику, вдруг увлечься арабской музыкой, а потом жениться, а потом, зарезав жену и сына, лежать на животе и рассматривать цветок.

19

Козлов:
Да ты никак религиозный!

Окнов:
Это вопрос очень серьёзный.
Материя по-моему дура,
её однообразная архитектура
сама собой не может колебаться.
Лишь только дух ее затронет робко —
прочь отлетает движения пробка,
из темных бездн плывут акулы
в испуге мчатся молекулы,
с безумным треском разбивается вселенной яйцо,
и мы встав на колени видим Бога лицо.
Тот же, кто в папахе рока
раб ума, слуга порока, —
погибает раньше срока
поражённый кочергой.
Пораженный кочергой.

Козлов:
Скверно думаешь товарищ
и несешь одну фасоль,
революции пожарищ
Богом уши не мозоль,
мало мы с тобой кувыркались
Федьку за ноги — фан….

(падает поражённый кочергой.)

20

Lakshmi и Рцы, спасибо, вы мне открыли Хармса))) Как-то я всю жизнь мимо него проскакивала...


Вы здесь » К вопросам о самореализации » ЛИТЕРАТУРА » Даниил Хармс